В ПРОКУРАТУРЕ ФРУНЗЕНСКОЙ ОБЛАСТИ

Моя работа в прокуратуре, как я уже писал, началась с должности прокурора отдела по надзору за органами милиции и МВД Киргизской ССР. Прошло 4 года после окончания войны, шла работа по ликвидации разрухи в западных районах, а дезертиры военных лет прятались в горах и объединялись в банды, которые время от времени давали о себе знать. При МВД республики существовал отдел по борьбе с бандитизмом во главе с очень уважаемым человеком – полковником Исабаевым, участником подавления басмачества и становления Советской власти. Ему было в то время уже под 60. В его отделе работали заместитель Невелев, следователи и оперативные работники Орозбаев, Карабаев, Айтбаев и другие. Моей обязанностью было осуществление надзора за работой отдела: я участвовал в допросах обвиняемых и подследственных в качестве прокурора. Считалось, что таким образом усиливается доказательная сила этого процессуального акта. В это время в отделе рассматривалось уголовное дело по факту убийства майора МВД, тело которого было сброшено в БЧК. В связи с этим делом были арестованы подозреваемые Бахтин и Чабанов, в допросах которых я участвовал ежедневно. Это исключало применение пыток и рукоприкладства со стороны работников МВД, а такое, к сожалению, у нас имело повсеместно широкое распространение, несмотря на существующие запреты. В то время милиция и МВД существовали как самостоятельные ведомства. Милицию республики возглавлял полковник Чернов, а МВД – генерал-майор Москов. Несмотря на запрет производить допрос без прокурора, следователь, старший лейтенант Карабаев нарушил этот приказ. Пока я пришел в тюрьму из прокуратуры, которая находилась на бульваре Дзержинского (а тюрьма была на том месте, где сейчас находится Институт кардиологии им. М. Миррахимова), в тюремной камере уже сидели следователь Карабаев и допрашиваемый Чабанов. Смотрю, у Чабанова слезы на глазах. Спрашиваю, в чем дело. Он молчит и смотрит на следователя Карабаева. Я спрашиваю у Карабаева: «В чем дело?» Он говорит, не знаю. Тогда я попросил Карабаева выйти из камеры. Он с большой неохотой ушел. Только тогда Чабанов показал мне макушку головы, где из-под коротко остриженных волос проступали капли крови. Он объяснил, что следователь ударил его по голове пистолетом, чтобы он дал признательные показания. Я тут же отправил Чабанова в медсанчасть для обследования. А Карабаева предупредил, что он плохо кончит, если не прекратит заниматься садизмом. Будучи уже на другой работе, я потом слышал, что Орозбаев, Карабаев и ряд других следователей были арестованы за рукоприкладство и недозволенные действия. Дело закончилось тем, что их уволили из органов МВД. Орозбаев, как я слышал, впоследствии стал директором консервного завода в Токмаке, а Карабаев устроился охранником в банк.

Будучи больше года начальником УСО (уголовно-судебного отдела) прокуратуры Фрунзенской области, я принимал участие во многих уголовных делах. Это дела председателей колхозов, директоров совхозов, групповые преступления, связанные с хищением и спекуляцией опием, и другие. В моем отделе работали еще два прокурора – Лавров и Машкевич Рахиля Абрамовна (мать казахского олигарха Александра Машкевича). Среди них были уголовные дела, которые остались в памяти надолго. О них я рассказываю студентам на своих лекциях по уголовному праву. Например, итальянский ученый-криминалист Чезаре Ламброзо создал свою теорию преступности, которая гласит, что преступника можно определить по внешности – кто он: вор, убийца или насильник. Так вот, по одному уголовному делу мне повстречался именно такой убийца, внешность которого описал Ламброзо. Однажды мне позвонил член Фрунзенского областного суда Николай Филиппов, которому поручили рассмотрение одного уголовного дела: «Прокурор, что будем делать? Тюрьма отказывается конвоировать в облсуд заключенного Безродного ввиду его исключительной опасности. Он уже имеет три судимости на 25 лет лишения свободы за убийства, бандитизм и другие преступления. Начальник тюрьмы (СИЗО) просит рассмотреть дело выездной сессией прямо у них в «Красном уголке». Здесь требуется пояснение. Дело в том, что в 1947 году, покончив с предателями и изменниками Родины, правительство СССР отменило смертную казнь, заменив ее 25 годами лишения свободы. Я сказал Филиппову: «Раз такое дело, нужно ехать в тюрьму». Всем составом суда мы прибыли в тюрьму: два народных заседателя, адвокат, секретарь суда, судья и прокурор. Начальник тюрьмы и начальник конвоя высказали нам свои опасения и пообещали обеспечить нашу безопасность усиленным конвоем. Подсудимый Безродный обвинялся в совершении камерного бандитизма, он повесил своего сокамерника. Прежде чем привести подсудимого, расставили конвой с автоматами – по одному солдату за каждым участником процесса. Охрану себе потребовал даже адвокат, назначенный не по найму. И вот привели в зал судебного заседания подсудимого Безродного в наручниках. Взглянув на него, я сразу подумал о теории Ламброзо, мысленно фиксируя черты матерого убийцы. Он был высокого роста, покатый лоб, водянистые бесцветные, скорее белые глаза, выдающийся нижний подбородок, сутулый корпус, руки свисают ниже колен. От него веяло ужасом. Вокруг него стояло четыре солдата с автоматами, и начальник конвоя категорически отказывался снимать с него наручники. А подсудимый требовал, чтобы их сняли, иначе он отказывался давать показания. Тогда судья спросил меня, как быть. Я сказал ему, что нужно снять наручники. Долго сомневались, а нужно ли это делать? В конце концов, решили снять наручники, но предварительно усилить конвой. Фабула обвинения была следующая. Однажды Копылов – подросток 16 лет – увидел около продовольственного магазина мопед чехословацкого производства, приставленный к стене (он только что появился на улицах города), заинтересовался им, а затем решил прокатиться, так как ключ торчал в замке. Когда он стал отъезжать, выскочил хозяин и погнался за отъезжающим. Копылов, услышав крики хозяина мопеда, остановился и стал просить прощение у хозяина. Он мог не останавливаться и уйти от него на большой скорости, если бы имел намерение хищения мопеда. Но хозяин стал избивать Копылова, а затем передал его в руки подоспевшей милиции. Дальше события разворачивались следующим образом. В отделении милиции был составлен протокол об угоне мопеда, возбуждено уголовное дело. На задержанного по ходатайству следователя прокурор дает санкцию на арест. Копылова водворяют в СИЗО № 1 города Фрунзе. Его должны были содержать в камере для несовершеннолетних, но она оказалась переполненной. Поэтому Копылова посадили в камеру, где сидел Безродный. Оказавшись среди взрослых матерых преступников, Копылов, когда Безродный стал его расспрашивать, за что его посадили, решил пофантазировать, чтобы посолиднее выглядеть в глазах сокамерников. Он сказал, что сидит за то, что «замочил» сторожа при краже в магазине и т.д. Безродный приблизил его к себе, поселил его рядом. В беседах с ним он рассказывал ему о своем прошлом, учил, какие давать показания на допросах и т.д. По истечении 2-3 месяцев Копылова вызвали в суд. Когда вечером он вернулся, Безродный спросил его – какой ему дали срок? Копылов ответил, мол, дали 10 лет лишения свободы. Через 3-4 дня конвой передал в камеру копию приговора, где за кражу мопеда ему была определена мера показания один год лишения свободы. Безродный прочитал документ и, обращаясь к Копылову, сказал на уголовном жаргоне: «Что же ты, с…, базарил про убийство, а сам за мелочевку сидишь?» Для начала он жестоко его избил, а затем заявил: «Ты слишком много обо мне знаешь, поэтому выбирай – шило или петля». Безродный, по христианскому обычаю, одел его в чистое белье и перед повешением заставил написать предсмертную записку, которую сам же продиктовал: «В моей смерти вините начальника тюрьмы и его заместителя по режиму за незаконные притеснения». Показав записку сокамерникам, Безродный повесил Копылова на решетке освещения. Когда был обнаружен труп, всех сокамерников сразу расселили, и началось следствие. По показаниям очевидцев был установлен убийца – Безродный. Как государственный обвинитель, я просил суд определить Безродному четвертую по счету меру наказания в виде лишения свободы сроком на 25 лет с отбыванием наказания в тюрьмах Верхоянска, где морозы достигали зимой до 50 и менее градусов. В последнем слове, обращаясь в мою сторону, обвиняемый сказал: «Я запомнил тебя прокурор, вот вернусь и покажу тебе Верхоянск».

Вокруг этого дела был большой шум. С работы были сняты следователь, прокурор, давший санкцию на арест Копылова, и судья, который должен был дать Копылову меру наказания, не связанную с лишением свободы. Несовершеннолетний Копылов 4 месяца просидел в СИЗО среди матерых преступников из-за халатного отношения нерадивых должностных лиц, боящихся ответственности. Такое аморфное поведение, к сожалению, имеет место и в настоящее время. Поэтому у нас так мало оправдательных приговоров, мало осужденных к мерам наказания, не связанным с лишением свободы.

При СССР это было правилом: из 100 осужденных в места лишения свободы отправлялись 45-50 и более человек. Сейчас в Кыргызстане эта тенденция сохраняется. В сравнении с демократическими странами, например, Швейцарией, такой же небольшой страной, как и наша, это довольно большой процент. Там из 100 осужденных только 18% идут в места лишения свободы, в которых содержатся в человеческих условиях. По выходным и праздничным дням их даже отпускаются домой под честное слово и обещание, что они не будут употреблять наркотики. Вот где действительно видишь заботу о человеке, желание сохранить личность, вернуть гражданина домой здоровым, полноценным членом общества. Что же происходит у нас? Если человек, например, попал в места лишения свободы хулиганом, то возвращается оттуда отпетым бандитом, наркоманом, зачастую больным туберкулезом. Одним словом, психически и физически надломленным человеком, который не может адаптироваться к нормальной человеческой среде, снова совершает преступления и снова отправляется в тюрьму. Как избежать этой беды, страшного наследия, которое оставил тоталитаризм? Что-то позитивное попытался сделать в наши дни генерал Шейшенбек Байзаков, но его быстренько убрали. Скажу как ученый и практик: пока не наведем порядок в местах лишения свободы, государству организованную преступность не одолеть.

Второе уголовное дело, которое приходит мне на память, это дело директора совхоза «Ильич» Кеминского района, бывшего полковника Мельникова и его работников – бухгалтера, зоотехника и других, обвинявшихся в хищении государственного имущества. Дело рассматривала председатель Фрунзенского областного суда Сергеева (она пользовалась большим, я бы сказал, непререкаемым авторитетом среди коллег, как неподкупный, принципиальный и очень грамотный судья). Я участвовал в деле в качестве государственного обвинителя. Ближе к концу судебного процесса, а он длился около недели, Сергееву вызвали в обком к первому секретарю Мамбетову, где ей якобы указали, каким должен быть приговор. Но она отказалась его выполнять. Все подсудимые были приговорены к различным срокам лишения свободы. Вскоре Сергеева за непослушание была освобождена от должности и стала адвокатом. А прокурор Кеминского района, который по соглашению с прокурором республики Сатаровым давал санкцию на арест Мельникова и других, тоже был снят с работы. Так что по этим двум ярким примерам можно судить о том, как обращались с судебными и прокурорскими кадрами партийные начальники того времени.

Это повторялось и при наших бежавших президентах на протяжении двадцати лет, и до сих пор я не ощущаю серьезных перемен, которые можно было бы назвать реформами. Зато вижу очень много псевдонаучной, примитивной и эмоциональной болтовни о реформах. Идет смена персон, кланов, но не смена подходов, нравственных устоев, идеологий, концепций, стратегий… Одни любители наживы приходят на смену другим.

Что интересно, при советском авторитаризме судьи, прокуроры, адвокаты тоже были не в лучшем положении, получали низкую заработную плату. Но некоторые, несмотря на страх перед советским режимом, все же ухитрялись получать взятки. Дело доходило до анекдотичных случаев. Об одном из них мне рассказал на сельхозработах Козюк – бывший член Фрузенского областного суда по уголовным делам. Как-то к нему обратился  работник Орловского обогатительного комбината в Кемине – родственник осужденного на 10 лет лишения свободы – с просьбой отменить приговор Кеминского народного суда в кассационной инстанции. Он согласился выполнить его просьбу при условии, что тот даст ему 20 тыс. рублей. Родственник просит снизить сумму, мол, таких денег собрать не сможет. Козюк тоже ни в какую. Тогда этот родственник в отместку судье сообщает об этом в КГБ. Там знают, что Козюк нечист на руку, и решают взять его с поличным, выдав родственнику под расписку из кассы КГБ 20 тыс. рублей. Родственник сообщает Козюку о том, что он сумел собрать нужную сумму денег и вечером передаст ему. Почему вечером? Потому что в 50-годы (до смерти Сталина) вечерние бдения до 12 ночи были обязательны во всех государственных и партийных органах. Козюк, как обычно, сидел за своим рабочим столом на втором этаже здания облсуда. «Время было летнее, ставни окон раскрыты, двор проходной с ул. Калинина на бульвар Дзержинского. Часов в 8 или 9 приходит этот родственник и приносит ему пачку денег, завернутую в газету. Убедившись, что в свертке деньги, Козюк говорит родственнику: можешь идти. Как только тот покидает кабинет, Козюк бросает сверток в открытое окно, под которым стоит его младший брат. В это время работники КГБ вбегают в кабинет Козюка с требованием вернуть только что полученные деньги. Козюк делает вид, что ничего не знает, мол, ищите, никто ему ничего не давал. Перевернули все вверх дном, а денег нет. Спрашивают у взяткодателя, где деньги. Тот божится, клянется, что только что передал их лично в руки. Наконец чекисты поняли, что их провели. Не додумались поставить человека под окном! Всех пятерых уволили из органов, заставив возместить 20 тыс. рублей, а приговор народного суда, о котором шла речь, Козюк оставил в силе.

Из книги воспоминаний
Карпека КУРМАНОВА
«Исповедь юриста»

6 июня 2013 г.